— Ты только не смейся. Он открыл дверь и отступил в сторону, как билетёр, который пропускает опоздавшего в тёмный зал. Пахло пылью и остывшим чаем. Свет из окна лежал на полу одной длинной полосой, и в этой полосе висели пылинки — единственная публика, готовая аплодировать чему угодно. Диван с продавленным левым краем. Стопка книг под ножкой стола вместо четвёртой ноги — три штуки, нижняя разбухла от какого-то давнего потопа. Обои в мелкий цветочек, кое-где отставшие. Часы стоят на без десяти четыре, стоят, кажется, лет пять. На подоконнике — банка с окурками, хотя он бросил. И тут, в углу, где по всем законам жанра полагалось быть тумбочке или коробке с проводами, — арфа. Настоящая. В человеческий рост. Позолота с неё сходит клочьями, как грим, но струны натянуты, все до единой, и на них тонкий чехол из пыли. — Соседка съезжала, — сказал он, глядя не на арфу, а на свои носки. — Не влезла в лифт. Я подошёл. Он дёрнулся — почти шагнул наперерез, но остановился, сделал вид, что просто переступил. Струна отозвалась сама, от сквозняка, коротко. Он кашлянул. Пошёл ставить чайник, хотя никто не просил. Я стоял в тёмном зале один и слушал, как в кухне звенит крышка.