В январе, на станции «Ветка», ты стучишь рукавицей изнутри, я вижу край шарфа. Синий, кривые петли: ты сама вязала, и смеялась, и вязала дальше. Электричка тянется. Тянется. Затем — насыпь, снег, пустые рельсы. И тишь. Письма шли две недели. Я знал их наизусть, едва распечатав. Ты писала мелкими буквами, прижимая их друг к другу: лист мал, а сказать — на целую зиму. Я хранил письма в жестянке, где раньше был чай. Листы пахли чаем. Я читал их на кухне, чайник дышал на них, чернила расплывались, и я и так знал, где какая буква. Раз в месяц — кабина на телеграфе. Три минуты. Ты спрашивала: ешь? Я спрашивал: спишь? Между нами пять дней пути, а связь дают на три минуты, и в трубке треск. Я думал: треск — снег на кабеле где-нибудь за Казанью. Ты слышишь снег. Я слышу снег. Наш. Дальше гудки. Я не вешал трубку сразу. Дежурная стучала в дверь кабины. Я пересчитывал письма: двадцать три. Двадцать пять. В марте — тридцать. Зачем считал, сам не знаю. В апреле ты написала: в мае. Дата, час, пятая электричка. Я иду на станцию за час. Снега нет, есть лужи и шелуха семечек на скамье. Сижу. Две электрички не те. Я встаю всякий раз. Пятая. Двери. Я ищу синий.