Пять сорок утра, и я уже полчаса как не сплю, лежу и слушаю, как она на кухне ставит чайник, потом снимает, потом снова ставит, потому что мы вчера так и не договорили, а точнее договорили, и это хуже. Она сказала: я не могу больше ждать, когда ты вернёшься из своей головы. И это правда. Я действительно ухожу туда, где меня не достать, я знаю это про себя с восьми лет, с той зимы, когда отец уехал и я научился быть внутри так надёжно, что снаружи можно было хоть стены двигать. Я сказал ей: мне нужно это место, без него я не пишу, не думаю, не живу, я не умею иначе, я честно не умею. И это тоже правда. Вот две правды на одной кухне, между ними два метра линолеума и чайник, который уже кипит третий раз. Никто не врёт. Никто не виноват. Она хочет человека, который смотрит на неё за ужином, а не сквозь. Я хочу человека, который не считает мои тридцать минут тишины предательством. Оба хотим нормального. Оба правы, и от этого никак не легче, наоборот, было бы проще, если бы кто-то был сволочью, тогда можно хлопнуть дверью и знать за что. А тут — за что? Она вчера плакала не зло, а устало, так плачут, когда уже всё поняли, и я стоял с полотенцем в руках, зачем-то с полотенцем, и не подошёл, потому что не знал, куда деть полотенце. Смешно. Сейчас она, наверное, режет хлеб. Мне надо встать. Надо встать, выйти и сказать что-то, чего у меня нет. Пять сорок три. Чайник щёлкнул.