Днём была жара, а к пяти часам небеса треснули. Ливень. Через щель в раме тянет прелью и мятыми газетами. Дед ушёл вниз, за спичками. Значит, у меня есть четверть часа. Пятая ступень визжит — эту перешагиваю. Дальше лестница тиха. На чердаке ливень ближе, бьёт в жесть напрямик, и жесть дребезжит без передышки. Темень тут тёплая. В щели меж планками светятся белые нити. Пыль в них плывёт вверх, не вниз. Тень при трубе шевелится сама. Я киваю ей — вежливее так. У стены сундук. Крышка выгнута крышей, углы биты жестью, замка нет. Дед смеётся: там пыль да тряпьё. Ну да. «Здравствуй», — шепчу и берусь за края. Крышка сначала упирается, затем сдаётся вся сразу. Внутри: жёлтая лента, перчатка без пары, ключик без двери, мятый трамвайный билет. Такие вещи теряют между делами, ругаются четверть часа и забывают навек. А сундук их прибирает. И дышит — у петель тянет тёплым. Кладу туда свистульку. Пусть считается: я её терял, дважды. Крышка падает сама, тише, чем я ждал. Ливень стихает. Внизу дед чиркает спички, ругает сырую пачку. В щели меж планками влезает жёлтый свет, и пыль в нём делается медленней.