Нет, не так. Он же вешал их справа налево, всегда справа налево — а тут наоборот. Гриша стоял в прихожей соседей и смотрел на крючки для ключей. Свет из кухни падал жёлтый, густой, ложился на обои полосой и обрывался у плинтуса. Пахло подгоревшим молоком. Он пришёл за дрелью, Вера Павловна ушла на кухню, а он остался — и глаз сам зацепился за эти ключи. Три связки. Раньше было две. Он не думал об этом словами. Просто где-то под грудиной шевельнулось что-то тусклое, как когда сдвинут стул в комнате, которую знаешь наизусть. Красная кисточка на новой связке. Такая же висела внизу, у почтовых ящиков, на ключе от подвала, куда никто не спускается. Свет мигнул. За окном двор наливался синевой, оконные квадраты чужих кухонь загорались один за другим, и в этом холодеющем воздухе жёлтая кухня Веры Павловны казалась слишком тёплой, будто её берегли. — Держи, — она вынесла дрель, вытирая руки о фартук в мелких васильках. Он взял. Кивнул. Взгляд ещё раз скользнул по крючкам — и ушёл, не оставив следа, как вода уходит в песок. Гриша уже думал про полку, которую надо повесить, про дюбели, которых, кажется, не хватает. На лестнице было темно. Лампочку опять выкрутили. Он спускался, придерживаясь за перила, липкие от краски, и красная кисточка мелькала где-то на дне памяти — маленькая, тёплая, ненайденная. Внизу, у подвальной двери, качнулся сквозняк.