У соседки на пятом был замок, который заедал. Не наш замок — её. Но почему-то чинить его всегда звали моего деда, хотя дед чинил плохо, я это знал даже в семь лет. Однажды зимой я застрял в подъезде. Не то чтобы застрял — просто потерял ключ, выронил где-то между качелями и дверью, и стоял на лестнице, и батарея под окном гудела, и от неё пахло горячей пылью. Тётя Валя вышла за солью. Увидела меня. Ничего не спросила. Завела к себе, посадила на табуретку у плиты и дала мне резать хлеб тупым ножом — большим, серьёзным, взрослым ножом, которым мне дома резать не разрешали никогда. Вот это я и запомнил. Не чай, хотя был и чай. Не то, что она потом сама спустилась во двор и нашла мой ключ в снегу, отряхнула его об рукав. А нож. Что мне доверили опасное. Хлеб у меня выходил кривой. Ломтями, толстыми с одного края. Она брала эти кривые куски и ела, и говорила — ровно режешь, молодец, — и я-то видел, что вру́, что неровно, и она видела. Но мы оба делали вид. Замок у неё, кстати, дед в тот год так и не починил. Заедал до самого лета.